23:33 

Наруто, Кабуто/Орочимару, Саске/Орочимару

_Mickie_
It's driving me mad and never gonna end
Автор: Mickie
Фэндом: Naruto
Пэйринг или персонажи: Кабуто/Орочимару, Саске/Орочимару
Рейтинг: PG-13
Жанры: Джен, Слэш (яой), Ангст, Психология
Примечание: Этот фик – попытка воссоздать ощущения Орочимару от пребывания в телах Кабуто и Саске. Написан примерно когда выпускался * том, когда Кабуто вживил в свое тело Орочимару.
И мой любимый жанр – everyone loves Orochimaru =)
Читать на фикбуке: ficbook.net/readfic/3507528


Сначала была просто тьма, похожая на смерть – отсутствие самого себя. Но она оказалась иллюзией, когда в самой ее глубине возник проблеск света – как язычок пламени свечи, неровный, робкий, но живучий.

Сознание в привычном – ментальном смысле – появилось чуть позже. Он вспомнил свое имя, свои цели, свое прошлое – но в свете не-существования вся его жизнь теперь казалась нереальной. Трудно вспомнить то жжение в руках или как он переселяется в другое тело.
Ведь тела не было.
Однако существует же что-то в этом мире реальное, или же все то, что он помнил – было иллюзией, созданной его сильным воображением?
Он точно знал, что он есть, с тех пор, как осознал себя. Но сомнение не оставляло его. Впрочем, как он помнил, вопрос реальности существования чего-то определенного, имеющего структуру, форму, плотную материю, для него всегда был проблемным. Если материя настолько важна, тогда вряд ли он мог бы переселяться в разные тела.

Так что в своем существовании на материальном уровне он не только сомневался. Он уже был почти уверен, что это всегда было лишь фикцией. Не существовало его бледных рук, зеленых звериных глаз, которые он видел в зеркале. Не было боли, когда его бывший ученик с яростью сжимал его кисти рук, шепча угрозы и проклятия, не было заботливо подоткнутого одеяла его вечного спутника (не было этих людей?), не было пронизывающей кости сырости в его убежищах под землей, и совершенно определенно не было его собственного тела.

Сейчас, когда он полностью потерял ориентиры, словно попав в абсолютный вакуум, он не мог найти точки опоры, за которую можно зацепиться. Его душа была окружена пустотой, и пустотой была она сама. И, если бы он захотел куда-нибудь переместиться, вообще что-либо сделать, он не смог бы.
Мир, который ему то ли пригрезился, то ли и вправду был.
Не было даже намека на то, что когда-то он действительно был шиноби. Что он хотел уничтожить Коноху, заполучить тело Саске и открыть множество тайн, сокрытых в том мире. А раз его не было, то и все те желания, которые его обуревали, вдруг становились ненужными, лишними, неприменимыми к нему.
Он точно знал, что существует, но уже не знал – для чего (что с этим делать?), и это было самое мучительное.
В том мире, кажется, люди умирали – у них была хотя бы эта возможность.

А он... Ах да, так ведь он, кажется, умер!
Сейчас он наконец-то вспомнил: его убил Саске, тот самый Саске, на которого он рассчитывал последние три года жизни – так наивно и слепо веря в свои красочные планы, он прохлопал тот момент, когда его ученик стал сильнее его.
От этого резкого воспоминания пробудился еще один импульс, у которого не было даже шанса проявить себя. Чувство злости, досады на свою неудачу, непрозорливость и – немного – обида из-за предательства.

Будь ты проклят, Саске!
Это из-за тебя душа мается в безвестности, бесплотная, не имеющая точки приложения сил.
Как долго это продлится – он не знал, но если существует ад, то это он, наверное, и есть.
Ведь у него была воля, у него были мысли, он осознавал все – но ничего не мог сделать.
Постепенно чувства притуплялись, и на место осознанности пришло что-то вроде желания уснуть. Может быть, это и была бы желанная смерть, безболезненная, тихая, но он сопротивлялся этому сну. Ведь пока он жив, у него все-таки есть шанс.
И потому он держался, как мог. Проходило время, много времени, может быть, века, может быть, часы. Прошло ровно столько времени, чтобы он понял: ничего не изменится. Нет никакой надежды. Он ничего не может сделать, а уснуть так хочется, и усталость странная, давящая, усталость не тела, не разума, а словно бы души.
Он отсчитал вечность несколько раз – а затем отпустил себя, дав забытью подхватить его на своих темных, страшащих волнах.
Его больше не было.
Сначала исчезли мысли, затем страх, тьма обхватила его до странного теплым объятием, но после исчезла и она – и не осталось ничего – ни времени, ни бытия.

Исчезнув первой, она первой и появилась – снова, знакомо и мучительно.
А затем – вспышка света, калейдоскоп красок, звуков, тысячи игл боли, вонзившихся в него.
В его тело – не душу.
Он ощутил себя комком горячей, дышащей плоти. Его душа была – не в пугающем ничто, а в группе живых клеток, несамостоятельных, еще не обладавших его волей, она смогла зацепиться за них, как за шанс существовать. И на этот раз она могла что-то делать, идти дальше, захватывать клетку за клеткой, но с трудом.
Судя по тому, что Орочимару знал о мире, кажется, он был в чьем-то теле. Но как он в нем оказался, если сам не смог вселиться ни во что? Сознание все еще было в вакууме, он еще ничего не видел, но у него уже был свой участок кожи. Усилием воли он мог заставить даже двигаться пальцы.

Он не знал, как попал сюда, но уже чувствовал, что может заполучить тело полностью – но оно сопротивлялось.
С тех пор, как он обрел себя в этом теле, хоть и частично, - его сознание больше не уходило в пассивное состояние - оно жило, действовало, ведь у него была хоть какая-то связь с реальностью.
Значит, есть все-таки тот мир! И в нем его вживили в чье-то тело. Должно быть, это Кабуто. Просто больше некому.
После битвы с Саске он мог подобрать то, что от него осталось, а дальше дело было за малым. И все-таки он остался верен ему до конца, этот мальчик без родины и близких, смышленый и независимый. Дождавшись смерти Орочимару, он не смирился с ней.
В который раз – несмотря на то, что их было так много – подобные доказательства верности удивляли и восхищали.

Интересно, как он там без меня? Не скучает? Или нашел себе новое интересное дело, не менее захватывающее, чем амбициозные планы уничтожения и постижения всего и вся – действия ради действия?

От чистой благодарности его удерживала лишь исключительная сложность, с которой ему давался захват нового тела. Какого черта он должен рвать себя на кусочки ради лишнего кубического сантиметра плоти? Что это за жертву такую подобрали несговорчивую?
Когда он засыпал, то делал это с полной готовностью умереть. Но теперь, когда у него все-таки появилась возможность жить – он ухватился за нее со всем отчаянием, остервенением, не желая уступать ни секунды, борясь постоянно, без передышки. Ведь теперь, когда было тело – физическое воплощение – появился страх его потерять, снова вернуться к бесплотному существованию.
Миг торжества настал, когда он смог полностью завладеть рукой, добрался до сердца, отхватил часть шеи и добрался до левого глаза. И теперь он мог иногда видеть!
Зрение было слабовато – картинка была нечеткой из-за непрестанной борьбы за управление телом, но кое-что он видел. И чем больше он видел, тем меньше понимал. Эти ловкие руки, зажигавшие костер, определенно были знакомы ему. Это они мешали ему лекарства, лечили его раны, успокаивающе гладили по спине. Определенно, это его левым глазом смотрел сейчас Орочимару через стекло очков. Если бы Орочимару смог управлять телом полностью, он бы засмеялся.

Перед внутренним взором всплыла страшная картина его собственной смерти: разрушение мира, созданного им, такого непоколебимого. Ничего, абсолютно ничего не смог он противопоставить воле мальчишки, и ужас, страх, отчаяние...
Однако он это не его ужас, это не он потрясен, задавлен этим зрелищем – это чужие чувства хлестали в него, он утопал в них, не понимая природы этих чувств. Было трудно противостоять этой навязанной иллюзии.
После пришла пустота и давящее ощущение, невыносимое и незнакомое. Кажется, это было горе – его нельзя не узнать по тому, как оно пригвождает к месту, обездвиживает, умерщвляя, лишая воли к жизни, высушая. Горе от потери важного человека, которому посвятил жизнь.

Орочимару понял, что это были чувства Кабуто и воспоминания о его смерти. Он с усилием смог отделить от себя все эти эмоции, разграничить свое сознание и его. Тогда все эти чувства он начал ощущать не в виде чувств, а слов.
«Я понял, теперь я понял, кем вы были для меня. Я не думал об этом раньше, когда вы были – я просто следовал за вами, как за светом. Вы были для меня всей полнотой жизни, которую я не мог испытать в одиночку, ее смыслом и даже целью, я бы даже сказал – самой жизнью, представляли ее сущность. Ответ на все вопросы, настолько естественный, что, когда я вас нашел, никогда больше не сомневался в том, что и зачем мне делать. У вас были цели, и они стали моими. И если бы я захотел, у меня были бы свои собственные, но в том-то и дело, что это все, что было мне нужно».

Забавно это слушать, Кабуто, учитывая, что тот, о ком ты говоришь, сейчас все прекрасно слышит. И почему ты обращаешься ко мне, словно знаешь об этом?

«Этого… Этого не может быть! Я бессмертен! Я не могу умереть вот так! Я… Я должен раскрыть все тайны этого мира! Получить… все…»
Конвульсивный всполох боли при воспоминании об этих словах снова пронзил сознание Орочимару.

Удивительно, неужели тебе было так больно из-за моей смерти? Неужели тебе и вправду так плохо без меня?

«Вы должны были жить, Орочимару-сама. Этого правда не могло случиться. Я не хотел в это верить. Вы не из тех, кто умирает, вы должны жить, потому что такова ваша сущность, это то, чем я в вас восхищался».

Ну что ж, Кабуто, теперь ты и сам приложил руку к моему бессмертию – и доказал снова, что я не могу умереть.

«Я думаю, мне стало больно еще оттого, что в вас было то, чего не было во мне, но в чем я отчаянно нуждался. Поэтому, когда вас поглотил Саске-кун, я не мог поверить в то, что теперь потерял вас навсегда. А без вас – я точно знал – я навсегда потерял и самого себя. Мне словно вырезали сердце, оставив тело корчиться в муках. И, если в вас и заключена та сила, которую я хотел, то, может, я смогу когда-нибудь и сам постичь ее? – думал я. Поэтому я без раздумий вживил в себя остаток от вашего тела. И, если я смогу вас победить, то обрету наконец ту гармонию, к которой я стремился - сила в самом себе, а не вовне».
До каких же странностей довел Кабуто его собственный извращенный разум!

Кажется, только теперь Орочимару до конца понял, почему все эти годы рядом с ним был такой исполнительный и умный помощник, всегда знающий, что ему нужно, почти со сверхъестественной интуицией предугадывавший все его желания. Зеркальная противоположность, которая стремится слиться с тобой, но не может и потому просто дает и берет. Орочимару вспомнил, что в Кабуто были неоценимые способности, которых не было у него самого. Но Орочимару это никогда не заботило, и он никогда не стремился в себе это компенсировать, предпочитая жить согласно тому, к чему стремилась душа.
И не заметил, что творилось в душе у Кабуто. О восхищении знал, но об остальном догадывался лишь подспудно.
Сейчас он все слышал отчетливо, открывая для себя заново человека, с которым прожил бок о бок столько лет.
А мысли текли мощным потоком, и в промежутках между отчаянной борьбой за тело он забавлял себя новыми фактами.
Оказалось, что Кабуто очень нравились его волосы.
Иногда он побаивался его гнева. Иногда у него дрожали руки от страха и отнимался голос.
И еще как-то раз он попытался признаться ему в своих чувствах, но не смог.
И смех, и грех. Вот так живешь себе...

Несмотря на все это, Кабуто явно не собирался сдаваться Орочимару. Счет шел уже на миллиметры, ожесточенный спор, в котором не сдаются на милость, а бьются до последнего. И почему всегда послушный ему Кабуто вдруг стал так упорен?
Хоть он и слышал его мысли, это было лишь сначала забавно, а потом стало досаждать. Орочимару осознал, до какой степени он хочет прервать свое вечное молчание, ответить Кабуто, сказать хоть пару слов – но тело было не его. Теперь он все слышал левым ухом, но глазом стал видеть все реже. Он не хотел себе в этом признаваться, но его воля была как будто недостаточно сильна.

Он узнавал о внешнем мире через мысли Кабуто, но не мог ощутить его до конца. Лишь один раз получилось хоть что-то услышать самому – когда Кабуто разговаривал, судя по всему, с девятихвостым мальчишкой, и рассказывал об Орочимару как о символе перерождения, о цели – озвучил мысли, которые рефреном повторялись в его голове.
Однако с этого момента связь начала теряться, причем стремительно. И впервые Орочимару ощутил панику – он сдавал позиции быстро, не понимая, почему. Это было так, словно его выталкивают снова в мертвую, топкую тишину, которой он боялся, но не мог даже зацепиться ни за что, как щепка, уносимая волной, его утаскивала смерть.

Нет. Нет! Кабуто! Ведь ты же не этого хочешь, глупый мальчишка. Ведь без меня же ты никакой не обретешь силы, потому что заемная не приживается никогда, ее нужно самому растить, а ты не умеешь. Не в том сила твоя была, мальчик. Отчего же ты этого не поймешь? Если ты убьешь меня – то познаешь только боль разочарования и потери – во второй раз – и уже по своей вине. Уж я-то знаю, Кабуто, я слышу, слышу твои мысли!

«Вы не должны были умереть, Орочимару-сама».

Почему ты меня упрекаешь в этом? Почему ты не поймешь, что от тебя зависит, буду я жить или нет?
Почему ты убиваешь меня, если так безумно, отчаянно хочешь, чтобы я жил?
Я же знаю, Я знаю, чего ты хочешь! Я всегда знал и давал это тебе сполна!
Какого черта ты творишь, молокосос?..


Ярость, затопившая до краев, унеслась прочь вместе с душой, затянутой в тягучую, густую воронку, и после нее могла быть только смерть.

Однако смерть и на этот раз обошла его стороной. Он снова болтался в полой бесконечности. Впервые пришла мысль, что, раз сознание есть, значит, есть и тело, в котором оно существует. Значит, он еще может вернуться в тело Кабуто?
Он надеялся на это. Сколько времени прошло – он не знал, но все равно надеялся. Ведь не может быть так, что это был последний раз. Значит, будут еще шансы.
Он уже «засыпал» пару раз – и без последствий. Возвращался каждый раз. Снова вернулись гипотезы о специфическом аде для таких, как он – таком аде, из которого возвращаются.
И он вернулся-таки. Со злорадством он заметил, как к его собственному разуму присоединялся чужой, и давил своей силой, словно стремясь уничтожить.
Но это был не тот, что раньше. Он мыслил совсем не так, как Кабуто. Там почти не было никаких логических выводов или серьезных, обстоятельных размышлений – тягучая тишина звенела в глубинах этого разума. Тишина и ненависть.
Зато в плане отношения к предметному миру эти мысли были рельефные, тяжелые – они относились к органам чувств больше, чем к абстрактным построениям. Учитывая, что Орочимару не видел, не слышал, не ощущал сам, это было очень удобно. Он знал, что обмотанный вокруг пояса канат тяжел, болтается, бьется о ноги, он знал об усталости после трудного боя на грани всех сил, и знал, что катана натирает сзади и надо поменять для нее ножны.
Воображение услужливо рисовало картину смерти от взрыва на десять километров, устроенного длинноволосым блондином, что-то кричавшим о своем искусстве. Лишь здесь прорвалась одна единственная эмоция – раздражение от того, что... Ну правильно – этот «фанатик» не захотел рассказывать о том, где Итачи.
Кажется, имя «Итачи» стало спусковым крючком – и вместо осознанных мыслей-образов понеслись грубые, грязные ругательства, полыхнула ненависть напополам с «убью», «обязательно убью».
Но это все было чуть позже.
А вначале поразило вот что. Саске вызвал Манду! Затем в горячем, влажном брюхе змеи создал мысленную проекцию: дыру, через которую змея ухнула в пустоту, а потом оказалась совершенно в другом месте.
Вот как, значит, работает Шаринган... Он покорил эту наглую строптивую змею – ага, к змеям у него талант…
Рядом прозвучал веселый голос – еще один сюрприз – это был один из его пленников, Суйгецу. Да, многое изменилось с тех пор, как Орочимару умер...
После слов «ты завалил любимую игрушку Орочимару» он с удивлением отметил, как настроение Саске испортилось еще сильнее. Оно испортилось оттого, что он вспомнил его… и… что это? Сожаление?
«И это человек, который свалил Орочимару?» - Карин. И Дзюго.
«Орочимару и так слаб... Вот и все...»
Он уже говорил ему в лицо об этом, перед убийством. Но теперь уже открылась истина: на самом деле Саске боялся. И если бы он сформулировал в голове это почетче, то Орочимару понял бы, но теперь было ясно лишь то, что он не любил в нем не его физическую слабость, а духовную силу. Или... может быть, назвать это безжалостностью? То, что Орочимару считал силой, для Саске было неприемлемо – убивать и мучать людей, и все – ради абстрактной цели (познать мир? Узнать, на что способен?), и то, что она так мучительно непонятна, делает ее ненавистной. Для него такие люди, способные идти за бесплотными идеалами – страшны и вредны. И противны...
Потому, как бы ни был силен Орочимару, нужно обязательно добиться того, чтобы он стал слабым, убедить себя в этом, и для этого – убить его.
Продираясь сквозь мутную неясность чужого разума, Орочимару пытался сформулировать за Саске: такие люди, как Орочимару – это зло, которое он считал обязанным уничтожить. Люди, которые несут вокруг несчастье из-за никому не понятных, извращенных идеалов. Не люди – мусор. Что-то неправильное, чего не должно быть.
Потому что нормальные люди должны просто жить, любить, смеяться. Они не должны искать ответы на никому не нужные вопросы. Не должны убивать близких, чтобы лишь узнать, на что способны.


Надо же, Саске-кун, так ты меня с Итачи сравнивал, вот оно что! Ты ставил меня на одну доску с ним, и, тренируясь со мной, проводя вместе столько времени, думал лишь о том, что после обретения силы я буду первый, кого ты со всем наслаждением, на которое способен, своими руками убьешь.
Тогда как, отдыхая после ран и думая о последствиях поглощения моей силы, почему ты сожалел о моей смерти? Это сожаление не было отчетливо ясным, как у Кабуто, а загоняемым глубоко внутрь – ты не мог не отметить, что тебя влечет ко мне, но уже не как к личности.
А это забавно – узнать о подобных тайных желаниях.
О том, что тебя как магнитом, непреодолимо тянуло ко мне, и ты лишь со злобой пресекал в себе поползновения уступить этому чувству. Интересно, что воля оказалась сильнее тела.
Если бы я не был столь опасен для тебя – ты бы оставил меня в живых, но тебя терзал страх, понимание, что ты не настолько силен,чтобы позволить себе это.
Если бы ты позволил мне – я бы тебе все объяснил. Что не нужно бояться таких людей, как я. Что мои методы продиктованы моими целями. Что опасности в этом не больше, чем в иррациональном желании съесть мороженого.
Я бы избавил тебя от этого страха – и вместе мы бы многого натворили.


Орочимару не знал, насколько реальна нарисованная им идиллическая картина. Заглянув в его душу, при повторном размышлении он усомнился во всем этом. Не всегда можно понять то, чего боишься, и Саске мог не понять Орочимару.
Но попытаться ведь можно?

Саске! Достучаться бы до твоего сознания, чтобы ты услышал мой призыв, мое искреннее желание помочь тебе понять меня. Уговорить тебя отвлечься от мыслей уничтожения всего непонятного. И тогда бы ты смог открыть для себя новую грань реальности. В которой есть не только сила и слабость, обыденное-успокаивающее и странное-пугающее. А есть радость постижения... или хотя бы обладания всеми богатствами мира, власти и свободы.
Может быть, если бы ты позволил себе хоть раз прикоснуться ко мне, то ты бы понял, что я такой же, как ты, с таким же телом – и уже похожими способностями. Я бы мог позволить тебе очень многое – что ж, раз тебе этого так хотелось: для меня-то это не принципиально. Я бы и тогда позволил, когда ты был еще моим учеником, но ты сам отдалялся от меня, и единственное, что я получал от тебя – боль от ударов, которые я терпел, зачем-то с наслаждением тебе потакая.
Так позволь же мне, Саске, помочь тебе!


Орочимару успел уже пережить еще один период, когда его душа была настолько подавлена, что он потерял связь с Саске, а то и порой вовсе словно исчезал. И когда он снова появился, то понял: вот шанс, которого он так ждал. Он чувствовал страх Саске, незнакомое дзюцу «Сусано» - незнакомое и Саске, и Орочимару.
У Саске не осталось сил, но еще есть воля, но при помощи нее он вызвал не свои собственные силы, а силы Орочимару.
Бесполезно сопротивляться, Саске-кун, на этот раз тебе не победить меня.
Свобода, наконец-то долгожданная свобода хлестала из него и в него, сила лилась вовсю, змеиное тело высвободилось, выпрямилось, вытянулось во всей красе, причиняя боль телу Саске.
И лишь когда его жизненные сила, его душа, его сущность вдруг начало тянуть снова – он уже начал ненавидеть это – он понял, что в этот раз не получится. Возможно, вообще никогда не получится. Улыбка-оскал захмелевшего от эйфории Орочимару замерла, глаза расширились – он узнал, что это, он догадался, хотя никогда не испытывал на себе сон-гендзюцу, но что-то подобное и было в последнее время его существованием.
«Клинок тоцука?!»
Что такое настоящий страх, что такое настоящее отчаяние? Ни страх Саске перед убийцей своих родителей, ни страх Кабуто потерять смысл существования были просто ничем по сравнению с этим – даже не страхом – а ненавистью-непринятием, которые он чувствовал по отношению к небытию.
Он отрицал для себя возможность сгинуть в небытие после такой борьбы, после того, как сам добровольно погружался в сон, но так и не смог умереть, но еще меньше он хотел жить во сне, жить и не жить одновременно... Для него существовали только смерть и жизнь, а что-то среднее всегда было для него лишь болью, ужасом.
Особенно после того, как он узнал, что мыслят и чувствуют другие люди.
Цепляясь за любой шанс, он хотел, но не мог закричать. И лишь последние сожаления резали его без ножа, и ненужные, бесполезные, последние мысли.


«жить, я хочу жить
я еще нужен этому миру - и они нужны мне
я слышал все о чем они - я слышал что думали…
я знаю я нужен,
нет…
Я хочу познать все тайны этого ми-»


@темы: Орочимару, Кабуто, fanfiction, Naruto, Саске, Саске/Орочимару, фанфикшн

URL
   

Solve&win

главная